Проверка слова
www.gramota.ru

ХОХМОДРОМ - лучший авторский юмор Сети
<<Джон & Лиз>> - Литературно - поэтический портал. Опубликуй свои произведения, стихи, рассказы. Каталог сайтов.
Здесь вам скажут правду. А истину ищите сами!
Поэтическая газета В<<ВзглядВ>>. Стихи. Проза. Литература.
За свободный POSIX'ивизм

Литературное общество Fabulae: Андрей Москотельников - Льюис Кэрролл. Сильвия и Бруно. Предисловие
Раздел: Следующее произведение в разделеПрозаПредыдущее произведение в разделе
Автор: Андрей МоскотельниковПредыдущее произведение автора
Баллы: 2
Внесено на сайт: 25.11.2008
Льюис Кэрролл. Сильвия и Бруно. Предисловие


Не сон ли жизнь, чей светлый вздор
Стремнине тёмной вперекор
Мы зрим до некоторых пор?

Нас горе гнёт, как ураган,
Смешит до колик балаган,
И в суете покой нам дан.

Да, мы спешим прожить наш срок;
Нам в шумный полдень невдомёк,
Что тих конец и недалёк.




П Р Е Д И С Л О В И Е



Приведённое в последней главе описание того, как проводят воскресные дни дети нынешнего поколения, процитировано мной дословно из речи, произнесённой специально для меня одним моим маленьким приятелем, и из письма, присланного мне одной моей взрослой приятельницей.

Главы, называющиеся «Фея Сильвия» и «Месть Бруно», являются перепечаткой с незначительными изменениями небольшой сказки, которую я написал в 1867 году по просьбе покойной миссис Гатти для издававшегося ею «Журнала тётушки Джуди».

Я припоминаю, что идея сделать эту сказку ядром более обширного рассказа зародилась у меня в 1874 году.[1] В течение многих лет я кратко записывал в свободные минуты всяческие свободно возникающие эксцентричные мысли и обрывки диалогов, приходящие на ум — кто знает, откуда? — с такой мимолётной внезапностью, что мне оставалось только схватываться и записывать там и сям, иначе их ожидало немедленное забвение. Иногда всё же удавалось проследить исток таких беспорядочных вспышек сознания — например, они могли оказаться навеянными читаемой книгой, либо же высеченными из «кремня» собственного разума «кресалом» случайного замечания приятеля, — но чаще они возникали совершенно самостоятельно — из ничего, кстати сказать: образчиками такого безнадёжно алогичного явления, как «следствие без причины». Таковой была последняя строка «Охоты на Снарка», пришедшая мне в голову (как я уже писал об этом в статье, помещённой в журнале «Театр» за апрель 1887 года) совершенно внезапно во время прогулки в одиночестве; таковыми, опять же, были те отрывки, что являлись во сне, и которые я вообще не могу свести к какой-либо предшествующей причине. В данной книге имеется, по крайней мере, два места, внушённые сном. Одно из них — замечание «миледи»: «Это наследственное, как и любовь к пирожным», а другое — ироничный рассказ Эрика Линдона о своём продвижении по службе.

Так вот и случилось, что я оказался обладателем огромного количества кипучих сюжетов — в том смысле, что они образовывали громоздкие кипы, — которые нуждались в том, чтобы их всех связали вместе нитью последовательного рассказа, и получилась бы предвкушаемая книга. Но! C самого начала эта задача виделась совершенно безнадёжной, ибо стоило мне к ней подступиться, как до меня впервые дошёл смысл слова «хаос», и я осознал, что пройдёт лет десять, если не больше, пока я добьюсь успеха в попытке настолько упорядочить все эти разрозненные обрывки, что смогу углядеть, в какой же рассказ они слагаются, ибо ведь рассказ должен вырастать из эпизодов, а не эпизоды из рассказа.[2]

Я сообщаю всё это не из самолюбования, а лишь потому, что в самом деле предполагаю у некоторых моих читателей интерес к подробностям «зарождения» книги, сюжет которой выглядит таким простым и прямолинейным, когда он уже выстроен, что им может показаться, будто она была написана на манер обычного письма — от начала и до конца одним махом.

Можно, без сомнения, писать книги и таким образом; скажу даже, если это не будет с моей стороны нескромностью, что я и сам сумел бы — например, находясь в удручающем положении (ибо я считаю это за подлинное несчастье) человека, обязанного выдавать определённое количество беллетристики за определённое время, — и я сумел бы «выполнить задание» и произвести свою «историю из кирпичиков», как это делают другие работяги. Одно я, по крайней мере, мог бы гарантировать относительно произведённой таким образом книги — что она будет в высшей степени банальной, не предложит никакой новой мысли и окажется очень утомительной для чтения!

Этот род литературы получил весьма подходящее название «вода», или «набивка», — его уместно растолковать как «то, что все могут писать, но никто — читать». Не отважусь на заявление, будто предлагаемая книга вовсе лишена писанины подобного рода; время от времени, стремясь поместить какую-нибудь сценку в подходящее место, я вынужден был восполнять страницу двумя-тремя побочными линиями; однако честно могу сказать, что делал такие вставки не чаще, чем в самых необходимых случаях.

Мои читатели, возможно, найдут развлечение в собственных попытках обнаружить на той или иной странице эту самую «воду» в развитии сюжета. Например, готовя гранки, я заметил, что отрывок, ныне занимающий страницы с начала … до середины … , оказался на три строки короче. Я восполнил недостаток, но не вставкой слова туда и слова сюда, а дописав три следующие одна за другой строчки. Интересно, смогут ли мои читатели догадаться, в каком месте?

Для более трудной головоломки — если желаете трудностей — подойдёт песня Садовника: определите, в каких случаях (если такие случаи были) куплет подогнан по содержанию к обрамляющему тексту, а в каких случаях (если таковые были) текст подогнан под куплет.

Возможно, труднейшая штука в литературной деятельности (по крайней мере, я нашёл её таковой; никаким волевым усилием не могу этого добиться, а вынужден принимать, как выходит) — это написать нечто оригинальное. И, возможно, самое лёгкое — это, когда оригинальный сюжет уже измыслен, придерживаться его и писать побольше на один и тот же мотив. Не знаю, является ли «Алиса в стране чудес» оригинальной сказкой — я, во всяком случае, не был сознательным подражателем при её написании — но, как мне известно, со дня её выхода в свет появилась по крайней мере ещё дюжина книжек, созданных по такому же образцу. Путь, который я несмело разведал — веря, что вступаю «в предел безмолвных вод, непройденных широт»[3], — ныне является проторённой дорогой; все придорожные цветы давно уже втоптаны в пыль, и для меня пытаться писать в этом ключе вновь — значит накликать на себя беду.

В результате при написании «Сильвии и Бруно» я постарался — не знаю, насколько успешно, — изобрести другой, непохожий путь; хорош он или плох, но это лучшее из того, что мне удалось. Книга написана не ради денег и не ради славы, но в надежде подать тем детям, которых я люблю, несколько мыслей, не чуждых, на мой взгляд, часам невинного веселья, которые и есть самая жизнь Детства, а также в расчёте предложить читателю некоторые размышления, могущие оказаться, как я слабо надеюсь, не полностью лишёнными созвучности печальным каденциям Жизни.

Если я ещё не истощил терпения моих читателей, то уж использую эту возможность — вероятно, последнюю, когда я могу обратиться к стольким моим друзьям сразу, — чтобы оставить им несколько посетивших меня идей касательно книг, которые стоило бы написать; я и сам с большим удовольствием принялся бы за эту задачу, только вряд ли хватит у меня времени и сил для завершения, — в той надежде, что если мне не удастся (да и годы очень уж быстро уносятся прочь) выполнить задуманное дело, другие руки смогли бы подхватить его.

Во-первых, Библия для детей. Только самое существенное, тщательно отобранные фрагменты, пригодные для детского чтения, и картинки. Сам я стою за тот принцип отбора, который преподнёс бы ребёнку религию как откровение любви — не нужно огорчать и смущать юный ум историей преступления и наказания. (Согласно этому принципу я бы, например, опустил рассказ о Потопе.) Подбор картинок не составит значительных трудностей: новых не нужно, ведь уже существуют сотни превосходных иллюстраций, на которые давно истекли авторские права и для репродуцирования которых подошла бы простая фотоцинкография или какой-нибудь схожий метод. По размеру книга должна быть карманной, в красивой привлекательной обложке, отпечатанной чисто и разборчиво, но прежде всего — побольше картинок, картинок, картинок!

Во-вторых, книга избранных библейских псалмов — не полные тексты, а отрывки от 10 до 20 стихов каждый, — для заучивания наизусть. Такие отрывки оказались бы полезными при повторении про себя и размышлении над ними во многих случаях, когда чтение затруднительно и даже невозможно — например, лёжа ночью в постели, путешествуя по железной дороге, прогуливаясь в одиночестве, а также в старости, когда зрение ухудшено или вовсе потеряно — ну и, конечно же, во время болезни, когда наша неспособность к чтению и другим занятиям обрекает нас бессонно лежать на протяжении долгих утомительных часов бездействия. До чего же остро в такое время осознаётся истина, заключённая в восторженном восклицании Давида: «Как сладки гортани моей слова Твои! лучше мёда устам моим»[4].

Я сказал «отрывки», а не полные тексты, так как их-то зубрить вовсе незачем; память нуждается в связующих звеньях, а когда их нет, человек может вызубрить хоть сотню текстов и быть не в состоянии вспомнить по собственной воле более полудюжины, да и те в случайном порядке, тогда как стоит лишь держать наготове какую-либо часть главки, выученную наизусть, как в любой момент можно выудить целое: всё сцеплено вместе.

В-третьих, сборник прозаических и стихотворных отрывков из других книг помимо Библии. Таковых, вероятно, не много — из тех, что не относятся к богодухновенной литературе (и напрасно, я полагаю: если уж Шекспира нельзя считать богодухновенным, то был ли тогда вообще хоть кто-нибудь духновенен?) и которые вновь и вновь способны питать процесс размышления — а такие отрывки существуют, и, я думаю, в достаточном количестве, чтобы составить добрый запас для запоминания.

Эти два рода книг — книг священных и мирских отрывков для запоминания — послужат и другим добрым целям помимо простого препровождения незаполненных часов: они помогут держать подальше множество беспокоящих мыслей, мыслей тревожащих, неблаготворных и порочных. Позвольте выразить то же самое, но лучшими словами, чем мои собственные, процитировав несколько фраз из такой замечательной книги, как Робертсоновы «Лекции по поводу Посланий к Коринфянам»[5], лекция XLIX: «Если человек обнаруживает, что его преследуют греховные желания и порочные видения, возвращающиеся в определённые часы, пусть он заучивает отрывки из Писания или отрывки прозы и стихов из лучших авторов. Пусть он заполняет ими свой разум, как стражами, чтобы повторять их во время бессонного лежания беспокойными ночами или когда его обступают отчаянные фантазии или мрачные, гибельные мысли. Пусть они послужат ему мечом, обращаемым вкруговерть в обережение тропы Сада жизни от посягательства нечестивых стоп».

В-четвёртых, «Шекспир» для девочек, т.е. издание Шекспира, в котором всё то, что не удобно для чтения девочкам, скажем, 10-17 лет, было бы опущено. Немногие дети моложе 10 лет способны понять или получить удовольствие от величайшего из поэтов; тем, кто уже вышел из девичества, можно безопасно оставить для чтения Шекспира в любом издании, «смягчённом» или нет, как они предпочтут, — но, право слово, жаль, что так много детей переходного возраста лишены огромного удовольствия иметь издание, пригодное именно для них. Им, как мне кажется, не подходит ни Шекспир Баудлера, ни Чамберса, ни Брэндрэма, ни «будуарный» Шекспир Канделла — они недостаточно «смягчены». Издание Баудлера[6] необычнее остальных: просматривая его, я был полон глубочайшего удивления, ибо убедился, что всё то, что он оставил, ему следовало бы как раз и удалить! Помимо безжалостного удаления того, что не годится с точки зрения благоговения или благопристойности, я склонен также опустить всё явно слишком трудное или не представляющее видимого интереса для молодых читателей. Книга получилась бы несколько фрагментарной, но она стала бы настоящей сокровищницей для всех британских девушек, имеющих склонность к поэзии.

Если уж мне необходимо оправдаться перед кем-либо за непривычные отклонения, которые прерывают предлагаемый рассказ, — действительно, в довесок к тому, что, как я надеюсь, окажется вполне приемлемой для детишек нелепицей, я внёс в него некоторые серьёзные размышления о человеческой жизни — то в первую очередь перед теми, кто изучил науку гнать такие размышления подальше в часы веселья и беспечной праздности. Им, несомненно, моя смесь покажется неразумной и отталкивающей. А в том, что эта наука существует, я совершенно уверен: при молодости, добром здоровье и достаточном количестве средств кажется таким возможным проводить жизнь год за годом в незамутнённом веселье — за исключением одного скорбного события, которое может вдруг произойти с нами в любой момент, даже когда мы находимся среди самой блистательной компании или в самой расчудесной обстановке. Человек может установить себе определённый час для размышления о серьёзных вещах, для отправления общественного ритуала, для молитвы, для чтения Библии: все такие дела он ещё способен отложить на «подходящее время», которое имеет свойство так никогда и не наступить; но он ни на единый миг не властен отложить неизбежность вести, которая может придти ещё до того, как он прочтёт эту страницу: «В сию ночь душу твою возьмут у тебя»[7].

Неизбывное осознание этой безжалостной возможности является для всех возрастов[*] тем кошмаром, который люди стремятся стряхнуть с себя. Немного таких же интересных для исследования предметов сможет отыскать любитель старины, как разнообразнейшие виды оружия, использованные против этого призрачного врага. Печальнее всего должны быть размышления тех, кто воочию видел существование за гробовой доской, но существование гораздо более ужасное, чем уничтожение — существование в качестве тонкого, неосязаемого, только что видимого духа, колышущегося бесконечные годы в мире теней, которому нечем заняться, не на что надеяться, некого любить! И вот среди дарящих нас весельем стихов этого гениального «бонвивана» Горация встревает одно жуткое слово, чья беспредельная грусть проникает в самое сердце. Это слово «exilium» в знаменитой строфе:

Omnes eodem cogimur, omnium
Versatur urna serius ocius
Sors exitura et nos in aeternum
Exilium impositura cymbae.[8]

Да, для него эта вот настоящая жизнь — вопреки всей её скуке и всем её печалям — была единственной стоящей жизнью; всё остальное — только «изгнание»! Кажется почти невероятным, чтобы человек, придерживающийся таких убеждений, способен был хоть раз в жизни улыбнуться!

И многие в наши дни, боюсь, даже веря, что загробное существование гораздо более реально, чем Гораций мог себе представить, всё же относятся к нему как к своеобразному изгнанию ото всех радостей жизни, тем самым принимая теорию Горация, и говорят себе: «Станем есть и пить, ибо завтра умрём»[9].

Мы посещаем места зрелищ, такие как театр, — я говорю «мы», ибо ведь и я хожу на спектакли, когда рассчитываю посмотреть по-настоящему хорошее представление — и держим на расстоянии вытянутой руки, если это удается, мысль, что можем не вернуться живыми. И как знать, дорогой друг, чьё терпенье ведёт тебя через это болтливое предисловие, не таков ли и твой жребий — среди самого легкомысленного и необузданного веселья почувствовать острую боль или смертную тоску, провозвестницу конечного перелома, в нерешительном удивлении увидеть беспокойных друзей, склонившихся над тобой, услышать тревожный шёпот их дрожащих губ: «Это серьёзно?» — и в ответ на это: «Да, конец близок» (и как же по-иному видится вся Жизнь, когда эти слова произнесены!) — как знать, говорю я, не случится ли всё это с тобой, сегодня же вечером?

И осмелишься ли ты, зная это, сказать самому себе: «Ну, возможно, эта пьеса и впрямь безнравственна: положения, возможно, слишком уж сомнительные, диалог чересчур энергичный, ужимки с намёком. Не могу сказать, будто совсем всё это извиняю, но написано так талантливо, что, право слово, стоило посмотреть. Впрочем, завтра я начну более строгую жизнь!» Всё завтра, завтра да завтра!

«Те, кто, греша, от Бога ждут
Печаль о грешных, но не суд,
Неправы в Боге; Божья власть
Оставит милость — им упасть
И мухой, опалённой вдруг,
Кружить вкруг стержня смертных мук,
Затем ползти на животе
В забвении и в слепоте».

Позвольте на минуту прерваться и сделать одно замечание. Я считаю, что эта мысль о возможности смерти, — если только невозмутимо встретить такую мысль и спокойно признать — могла бы послужить наилучшей проверкой того, стоит ли нам посещать места увеселения. Коль скоро мысль о внезапной смерти вызывает особенный ужас, когда приходит вам в голову в театре, значит, для вас театр, скорее всего, пагубен, хотя для других он может быть безвреден, и вы подвергаетесь серьёзной опасности, посещая его. Уверен, что лучшее правило таково: не следует жить там, где страшно умереть.

Только когда мы осознали, что настоящая цель жизни — не удовольствие, не знание, даже не самая слава, «последняя немощь доблестных умов»[10] — но развитие личности, восхождение к высшему, благороднейшему, чистейшему идеалу, возведение совершенного Человека; только когда мы чувствуем, что встали на этот путь и верим, что не свернём с него, смерть не ужасает нас, это больше не тьма, но свет, не конец, но начало!

И ещё одно следует призвать в оправдание: я, честно говоря, без всякого сочувствия отношусь к британской страсти, именуемой «Спорт», хотя в былые дни, да и сейчас, несомненно, в некоторых своих формах она является прекрасной школой смелости и хладнокровия в опасную минуту. Нет, я не вовсе лишён сочувствия к подлинному «Спорту»: я искренне могу восхищаться отвагой человека, который с тяжкими физическими усилиями и рискуя жизнью ловит какого-нибудь «людоеда»-тигра — и я вполне разделяю его чувства, когда он ликует в бурном возбуждении погони и в предчувствии схватки грудь в грудь с обложенным чудовищем. Но недоумение и горечь овладевают мною при виде охотника, который праздно и безопасно для себя ищет удовольствия в том, что для беззащитных созданий означает дикий страх и агонию смерти; более того, меня изумляет, если охотник — из тех, кто обязался проповедовать людям религию всемирной любви; наконец, я испытываю негодование, когда он принадлежит к тем «нежным и чувствительным» существам[11], чьё самоё имя служит символом Любви: «Твоя любовь ко мне была чудом, превосходящим любовь женщины»[12] — чьё предназначение на земле состоит в том, чтобы помогать и облегчать страдания тех, кто в болезни и в печали!

«Прощай! Одно скажу лишь я:
О брачный гость, поверь —
Верней мольба, коль любишь всех,
Будь птица то иль зверь;

Верней мольба, коль любишь всех,
Велик он или мал,
Ведь любит Бог не только нас,
А всех, кого создал».[13]






[1] В самом начале 1873 года Кэрролл стал вхож в дом Роберта Сесиля, лорда Солсбери, нового лорда-казначея Оксфордского университета (с 1885 года — премьер-министра Великобритании). Как и Кэрролл, маркиз Солсбери был питомцем Крайст Чёрч, что было немаловажным в их сближении. Посещая лорда, Кэрролл развлекал его дочерей, Мод и Гвендолен, тут же сочиняемыми сказками. Именно эти сказки составили канву сказочной части романа. «Сильвия и Бруно» вышел в свет в 1889 году. — Здесь и далее — прим. перев.

[2] Итак, в отличие от «Алисы», то есть сказки, первоначально имевшей адресата — троих маленьких сестричек и одного взрослого мужчину (достопочтенного Робинсона Дакворта) — и рассказываемой спонтанно, придумыванием на ходу ситуаций со знакомыми слушателям мотивами, «Сильвия и Бруно» начинались как письменные заметки. Можно сказать, книга как целое создавалась автором из ничего и ни для кого конкретно — возможно, лишь для самого себя. В романе, разумеется, присутствуют и такие места, которые первоначально тоже имели адресата (см. предыдущее прим.), либо, подобно «Алисе», сочинялись походя в присутствии слушателя. Так, например, одна из ближайших маленьких подружек писателя, Энида Стивенс, поведала впоследствии, как Кэрролл, едва они вошли в дом с прогулки, бросился к письменному столу, чтобы записать особенно удавшиеся строфы «Песни безумного Садовника», только что придуманные ими совместно. И это при том, что большинство известных нам строф «Песни» уже было опубликовано до встречи Кэрролла с Энидой, — однако присутствие слушательницы вновь одарило автора творческим импульсом. Тем не менее, выражаясь словами исследовательницы Дженни Вулф, не в игровом общении со слушателями писал Кэрролл свой роман, но как литературный трудяга, в полном одиночестве, для людей, которых никогда не встретит (ср. прим. [1] к Предисловию Второй части касательно отказа Кэрролла слышать какие бы то ни было суждения о романе, по выходе его из печати, от сторонних лиц). Вероятно, именно последнему обстоятельству роман обязан дидактическими пассажами, замедляющими действие реальной части романа и составляющими решительный контраст весёлости и эмоциональности его сказочной части, но выписанными автором с нешуточным тщанием. Здравомыслящий член общества, как он сам отзывался о себе подобных (и очевидным образом вышучивал во Второй части), Кэрролл страстно мечтал сказать нечто «в надежде подать тем детям, которых я люблю, несколько мыслей, не чуждых, на мой взгляд, часам невинного веселья, и составляющим самую жизнь Детства, а также в расчёте» и проч. Прекрасно понимая, что такие вещи с глазу на глаз детям (и взрослым тоже) не говорят, он использовал для этого страницы своего романа; неоднозначное восприятие книги читателями было тем самым предрешено. Мартин Гарднер, находя в романе множество искрящихся весельем мест и обильно цитируя сам роман в «Аннотированной Алисе», тем не менее считал книгу мёртворождённой. Напротив, Жиль Делёз утверждал в своей «Логике смысла», в значительной мере вдохновлённой творчеством Кэрролла, что в «Сильвии и Бруно» автор довёл до совершенства те методы письма, которые только нащупывал при написании «Алисы».

[3] «Сказание о Старом Мореходе», часть вторая (пер. В. Левика). Кэрролл, по собственному признанию, был «жаден до цитат», при том что, как отмечают исследователи, английская литература и сама тяготеет к цитатности. Как указывается в журнале «Knight Letter», издаваемом Североамериканским обществом Льюиса Кэрролла (№6, с. 1), кэрролловские сочинения и его многочисленные письма полны цитат и реминисценций из литературы всех эпох и многих народов, от античной классики до современных ему третьеразрядных авторов. Последующие страницы «Сильвии и Бруно» подтвердят это замечание.

[4] Псалом 118, ст. 103. Не вывез ли Кэрролл это соображение (о желательности заучивания наизусть псалмов и других текстов Писания и духовных книг) из России? Во время своего пребывания в нашей стране Кэрролл часто встречался и много беседовал с духовенством, в том числе и высшим; мы совершенно вправе предположить, что в таких беседах затрагивались и вопросы народного образования, неизменно интересовавшие Кэрролла. Как известно, образование детей почти всех сословий в России начиналось с изучения Псалтыри, по которой учились грамоте, и в последующей жизни Псалтырь и иные духовные книги постоянно сопровождали человека зримым или незримым присутствием. В своём дневнике Кэрролл отзывался о России либо очень хорошо, либо доброжелательно; большинство сторон русской жизни вызвали в нём похвалу и сочувствие. Стоит упомянуть здесь хотя бы три, не оставлявшие Кэрролла равнодушным в течение всей его жизни: поезда (их удивительные спальные вагоны), еда и театр. Последнее мы поясним: игра русских актёров (притом провинциальных, в Нижнем Новгороде) восхитила его своей естественностью — актёры играли совершенно без оглядки на зрителей. Настоящий комментарий будет иметь продолжение в дальнейшем.

[5] Уильям Робертсон (1721—1793) — знаменитый в своё время шотландский проповедник-пресвитерианин и историк Шотландии. Даже современный читатель знаком с ним по классике как с достопримечательностью: его, словно туристы, специально отправляются послушать приезжие в Эдинбург по делу герои романа Вальтера Скотта «Гай Мэннеринг».

[6] В 1818 году Томас Баудлер издал десятитомник шекспировых пьес под общим названием «Семейный Шекспир» (подобно брату и сестре Чарльзу и Мэри Лэм, сообща составившими широко читаемую и поныне книгу «Рассказы из Шескпира», нешуточный труд к созданию «Семейного Шекспира» Баудлера приложила также его сестра Генриетта). Это собрание много раз переиздавалось и пользовалось большой популярностью; и всё же Доджсон, по его собственному выражению (в письме матери одной из его маленьких приятельниц, Марион Ричардс), «возмечтал баудлеризовать Баудлера». Этой мечте, которая владела им много лет, не суждено было воплотиться в действительность, зато Доджсон обогатил английский словарь ещё и словечком «баудлеризовать» («bowdlerize v книжн. выбрасывать или заменять нежелательные места (в книге и т. п.)» — «Большой англо-русский словарь (Гальперина и Медниковой)»).

[7] Евангелие от Луки, гл. 12, ст. 20.

[*] В тот момент, как я написал эти слова, раздался стук в дверь, и мне передали телеграмму, извещавшую о внезапной смерти моего близкого друга. — Прим. автора.

[8] Все там будем — всем урна судеб рано ли, поздно ли готовится выбросить жребий, и отвозящая в вечное изгнанье ладья уже нас ожидает (лат.).

[9] Т.е. повторяют иронический призыв апостола Павла к неверующим в воскресение из мёртвых (Первое посл. к коринф., гл. 15, ст. 32).

[10] Цитата из Мильтона («Ликид», или «Люсидас», ст. 67), ставшая крылатой в английской литературе.

[11] Т.е., к женщинам. Выражение «нежное и чувствительное» применительно к женскому сердцу, женщинам (Фильдинг, Готорн) и в некоторых других случаях (вероятно, по перенесению; см. «Бурю» Шекспира, акт II, сцена 1, слова Адриана, но не во всех переводах) — клише англоязычной литературы.

[12] 2-я книга Царств, гл. 1, ст. 26.

[13] Предзаключительные строфы поэмы Сэмюэля Кольриджа «Сказание о Старом Мореходе».

Обсуждение

Exsodius 2009
При цитировании ссылка обязательна.
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Интересные статьи