Проверка слова
www.gramota.ru

ХОХМОДРОМ - лучший авторский юмор Сети
<<Джон & Лиз>> - Литературно - поэтический портал. Опубликуй свои произведения, стихи, рассказы. Каталог сайтов.
Здесь вам скажут правду. А истину ищите сами!
Поэтическая газета В<<ВзглядВ>>. Стихи. Проза. Литература.
За свободный POSIX'ивизм

Литературное общество Fabulae: Андрей Москотельников - Льюис Кэрролл. Сильвия и Бруно: Окончание истории. Глава V
Раздел: Следующее произведение в разделеПрозаПредыдущее произведение в разделе
Автор: Следующее произведение автораАндрей МоскотельниковПредыдущее произведение автора
Баллы: 0
Внесено на сайт: 10.11.2008
Льюис Кэрролл. Сильвия и Бруно: Окончание истории. Глава V


ГЛАВА V
Матильда Джейн




— Поди-ка сюда, мой маленький джентльмен, — сказала наша хозяйка, усаживая Бруно к себе на колени, — и расскажи мне всё-всё.

— Я не могу, — сказал Бруно. — У меня не хватит времени. И ещё, я не знаю всего.

Добрая женщина удивленно подняла брови и обратилась к Сильвии.

— С ним далеко не уедешь!

— Но он не хотел на нём уезжать, — объяснила Сильвия. — Он всего лишь хотел покататься.

— На чём?

— На Нероне.

— А, Нерон славный пёс, правда? Так ты любишь кататься на собаках, мой маленький человечек? А как насчёт лошадей?

— На счёт лошадей было ноль, — ответил Бруно, всего секунду подумав. — Я ни одной не увидел.

Тут я решил, что неплохо было бы вмешаться и заговорить о деле, по которому мы пришли. Заодно мы избавили бы хозяйку от затруднительных ответов Бруно.

— Мне кажется, эти милые детишки не прочь угоститься пирогом! — сказала гостеприимная фермерша, когда дело было решено. Она открыла дверцу буфета и достала оттуда пирог. — Ты ведь не станешь выбрасывать корочку, маленький джентльмен? — добавила она, подавая добрый ломоть Бруно. — Ты знаешь, что говорится в книжке стихов про небережливость?

— Нет, не знаю, — честно признался Бруно. — А что в ней говорится?

— Расскажи ему, Бесси. — И мать любовно и с гордостью глянула вниз, на маленькую розовощёкую девчушку, которая только что робко пробралась в комнату и прилепилась к материнским ногам. — Что говорится в твоей книжке стихов про небережливость?

— Небережливость губит нас, — едва слышно забубнила Бесси по памяти, — идёт за ней нужда; ты скажешь: «Корочку б сейчас, что выбросил тогда!»

— Ну а теперь посмотрим, как выйдет у тебя, мой милый! Не-бе...

— Небежалость... — с готовностью начал Бруно, но затем сразу же наступила мёртвая тишина. — Дальше я не запомнил!

— Ну, хорошо, а вот какой из этого следует урок? Хоть это ты можешь нам сказать?

Бруно ещё раз откусил от своего куска и задумался. Но вывести из этого стихотворения какую-либо мораль ему оказалось не под силу.

— Всегда нужно... — шёпотом подсказала ему Сильвия.

— Всегда нужно... — быстро повторил Бруно, а затем с внезапным озарением продолжил, — всегда нужно смотреть, куда она летит!

— Кто летит, дитятко?

— Ну, корочка, конечно же! — сказал Бруно. — Тогда, если мне нужна будет эта корочка, я буду знать, куда я её выбросил.

Это новое разъяснение ещё больше сбило с толку добрую женщину. Тогда она вновь вспомнила про Бесси.
— А не желаете ли взглянуть на Бессину куклу, дорогие мои? Бесси, ты позволишь маленькой леди и маленькому джентльмену взглянуть на Матильду Джейн?

Бессина робость тут же улетучилась.

— Матильда Джейн только что проснулась, — доверительно сообщила она Сильвии. — Поможете мне надеть на неё платьице? Завязывать ей тесёмки — это такая морока!

— Я отлично умею завязывать тесёмки, — донёсся до нас милый голосок Сильвии, когда две девчушки уже выходили из комнаты. Бруно не удостоил их взглядом, он с видом заправского джентльмена прошествовал к окошку. Ни девочки, ни их куклы не входили в сферу его интересов.

Тут любящая мать принялась рассказывать мне (а какая мать откажется от такой возможности?) обо всех Бессиных добродетелях (а заодно и о недостатках, раз уж зашёл разговор), а также о целом скопище ужасных болезней, которые вопреки этим цветущим щёчкам и пухленькой фигурке только и ждут случая, чтобы стереть девочку с лица земли.

Когда половодье приятных воспоминаний истощилось, я стал расспрашивать её о рабочем люде, живущем по-соседству, и особенно о «Вилли» — том самом, разговор о котором мы подслушали у дверей его собственного дома.

— Хороший был парень, — сказала общительная хозяйка, — но пьянство его погубило! Не то чтобы я была рьяной противницей выпивки — для большинства из них она совершенно безобидна, — да только некоторые не в силах противостоять соблазну; и на пользу им не пошло, что на углу возвели «Золотого льва».

— Какого золотого льва? — не понял я.

— Это новая пивная, — объяснила женщина. — Толково место выбрали, ничего не скажешь — как раз на пути рабочих, возвращающихся с кирпичного завода, вот как сегодня, с недельным заработком. Там-то и оседает добрая часть этих денежек. Некоторые препорядочно напиваются.

— Вот если бы они могли получить то же самое дома, — пришло вдруг мне в голову, и я даже не заметил, как произнёс это вслух.

— А что! — пылко откликнулась женщина. Её поразило такое решение вопроса, над которым и сама она, по всему видать, немало побилась. — Если бы удалось устроить так, чтобы каждый мужчина мог спокойно выпивать свою несчастную кружку пива у себя дома, ни одного пьяного не осталось бы под Луной!

Тут я рассказал ей одну старую историю про некоего крестьянина, который купил себе бочку пива, а жену назначил домашней буфетчицей, и всякий раз, как ему хотелось выпить кружку пива, он неизменно платил ей через прилавок, а она при этом никогда не отпускала ему в долг и вообще была стойкой и неумолимой продавщицей, не допускавшей, чтобы он выпил больше, чем позволяла его наличность. По прошествии года он не только нашёл, что пребывает в отличной форме, превосходном состоянии духа и в том неподдающемся определению, но безошибочно угадываемом настроении, которое отличает трезвенника от человека, частенько бывающего навеселе, но вдобавок имеет полную кассу, в которой преспокойно скопились его же собственные пенсы!

— Вот поступали бы они все так! — сказала на это добрая женщина, утирая глаза, которые переполнились влагой от избытка чувств. — Выпивка не должна становиться проклятьем для несчастных, которые...

— Проклятьем она становится лишь тогда, — сказал я, — когда ею злоупотребляют. Любой Божий дар можно обратить в проклятие, если пользоваться им без разума. Но нам пора собираться. Будьте так добры, кликните девочек. Матильда Джейн уже напринималась гостей на сегодня, не правда ли?

— Мигом их приведу, — сказала хозяюшка, вставая. — Этот юный джентльмен, быть может, видел, куда они пошли?

— Где они, Бруно? — спросил я.

— Только не в поле, — уклончиво ответил Бруно, — поскольку там одни только свинки, а Сильвия ведь не свинка. Ну, не перебивайте меня. Я рассказываю этой мухе сказку, а она может упустить самое главное.

— Они, должно быть, гуляют под яблонями, — предположила Фермерша. Мы оставили Бруно досказывать свою сказку, а сами отправились в сад, где почти сразу же наткнулись на девочек, степенно прохаживающихся рука об руку. Сильвия несла на руках куклу, а Бесси старательно закрывала той личико от солнца. Зонтиком ей служил капустный лист.

Завидя нас, Бесси выронила свой капустный лист и поспешила нам навстречу. Сильвия последовала за ней, но не так быстро — с драгоценной ношей требовалось обращаться осторожно и заботливо.

— Я её Мама, а Сильвия — Старшая Няня, — затараторила Бесси. — И Сильвия научила меня такой милой песенке, чтобы я пела её моей Матильде Джейн!

— Так давай и мы её послушаем, а, Сильвия? — сказал я, чувствуя прилив радости от того, что наконец-то выпал случай послушать, как она поёт. Но Сильвия неожиданно засмущалась и даже словно бы испугалась.

— Нет, прошу вас, не надо, — торопливо произнесла она «в сторону», то есть мне. — Бесси уже тоже знает её наизусть. Бесси сможет спеть!

— Вот и хорошо! Пусть-ка Бесси нам споёт! — поддержала её Бессина мать, гордая своей девочкой. — У Бесси от природы замечательный голос (снова реплика «в сторону» и снова в мою). — Впрочем, я ничуть этому не удивляюсь.

Бесси была слишком счастлива, чтобы заставлять себя упрашивать. Эта маленькая пухленькая Мама опустилась у наших ног на траву вместе со своей отвратительной дочерью, оцепенело развалившейся поперёк Мамашиных колен (кукла была из тех, что не способны сидеть, как их не уговаривай), и с прямо-таки лучившимся от удовольствия лицом затянула колыбельную, так оря, что неминуемо до смерти перепугала бы своё бедное дитя. Старшая Няня присела позади неё, почтительно держась на заднем плане. Она положила ладошки на плечи своей маленькой госпожи, чтобы в любую минуту, если потребуется, выполнить обязанности суфлёра и восполнить всё «то, что память растеряла»[1].

Правда, ор, с которого начала Бесси, оказался всего лишь минутным порывом. Ещё несколько нот, и Бессин рёв съехал вниз; она продолжала петь тихим и, следует признать, мелодичным голоском. Поначалу её громадные чёрные глаза были устремлены на мать, но потом взгляд их сместился кверху и заплутал по кронам яблонь. Девочка, казалось, совершенно позабыла, что у неё были другие слушатели, помимо её Деточки и Старшей Няни, раз-другой подсказавшей нужную интонацию, когда пение делалось слегка монотонным.

«Матильда Джейн, не смотришь ты
На кукол, книжки и цветы;
Сую тебе я их весь день —
Ослепла ты, Матильда Джейн?

Я задаю тебе вопрос,
Щипаю я тебя за нос,
Ты безответна, словно пень —
Нема, увы, Матильда Джейн!

Матильда! Слушай! Эй! Ура!
Кричу на ухо до утра,
Но для тебя я словно тень,
Ведь ты глуха, Матильда Джейн!

Но знай, Матильда, — чепуха,
Что ты слепа, нема, глуха:
С тобой возиться мне не лень,
Ведь я люблю Матильду Джейн!»

Три первых куплета она исполнила довольно небрежно, зато на последнем в ней зримо пробудилось чувство. Её голос возвысился, стал чище и громче, лицо засветилось, словно на неё снизошло вдохновение, и когда она пела заключительные слова, то прижала бесчувственную Матильду Джейн к своему сердцу.

— Теперь поцелуй её, — подсказала Старшая Няня. И в следующую секунду глупое бессмысленное лицо Дочурки было осыпано целым ливнем страстных поцелуев.

— Какая милая песенка! — воскликнула фермерша. — Кто сочинил слова, дорогуша?

— Мне... мне нужно найти Бруно, — заторопилась Сильвия и покинула нас. Чудный ребёнок, казалось, постоянно опасался, что его похвалят или хотя бы заметят.

— Это Сильвия придумала слова, — ответила Бесси с гордостью за важность сообщаемых сведений, — а Бруно придумал музыку. А я её спела! — На этот последний факт, кстати, излишне было указывать.

Выслушав её, мы отправились вслед за Сильвией, и все вместе вошли в прихожую. Бруно всё ещё стоял у окна, оболокотясь о подоконник. Он, очевидно, уже закончил рассказывать мухе свою сказку и нашёл себе новое занятие.

— Не мешайте мне! — заявил он, стоило нам войти. — Я считаю свинок на поле.

— И сколько же их там? — спросил я.

— Примерно тысяча четыре, — ответил Бруно.

— Ты хочешь сказать, примерно тысяча, — поправила его Сильвия. — Здесь не следует говорить ещё и «четыре», ведь насчёт четырёх ты не можешь быть уверен.

— Ты как всегда всё напутала! — с торжеством провозгласил Бруно. — Как раз в четырёх я и могу быть уверен, потому что эти четыре тут, под окном копаются. А вот в тысяче я нисколько не уверен!

— Но многие уже ушли в хлев, — сказала Сильвия, наклонившись вперёд и всматриваясь в окно поверх брата.

— А! — махнул Бруно рукой. — Их было так мало и они так медленно шли, что их я считать не стал.

— Нам пора, дети, — сказал я. — Попрощайтесь-ка с Бесси.

Сильвия обхватила малютку руками за шею и поцеловала, но Бруно остался стоять поодаль, и выглядел он робким, не то что обычно. («Я не целую никого, кроме Сильвии», — объяснил он мне после.) Фермерша проводила нас до калитки, и вскоре мы оказались на дороге, ведущей обратно в Эльфстон.

— А это, видимо, и есть та новая пивная, о которой мне говорили? — сказал я, когда нам на глаза попалось длинное приземистое строение, над входом в которое красовалась вывеска «Золотой лев».

— Она самая, — подтвердила Сильвия. — Интересно, её Вилли уже там? Сбегай, Бруно, и посмотри.

Но я не мог этого допустить, ведь я считал, что несу ответственность за малыша.

— Это не такое место, куда следует посылать ребенка.

И в самом деле, гуляки и так уже порядочно шумели, и сквозь раскрытые окна до нас доносилась дикая разноголосица пения, криков и дурацкого смеха.

— Так они ведь всё равно его не увидят, — напомнила Сильвия. — Постой-ка спокойно, Бруно! — Она вытащила свой медальон из драгоценного камня, который, как вы помните, висел у неё на шее, зажала его меж ладоней и едва слышно пробормотала несколько слов. Что это были за слова, для меня осталось тайной, но только с нами сразу же стали происходить какие-то волшебные изменения. Мне показалось, что мои ноги больше не стоят на твёрдой земле, и всего меня охватило такое чувство, будто я приобрёл способность парить в воздухе. Я всё ещё мог различать детишек, но их силуэты сделались расплывчатыми, будто бы бестелесными, а их голоса звучали словно с дальнего расстояния и иного времени. Теперь я не стал возражать против того, чтобы Бруно заглянул в пивную. Вернулся он совсем скоро.

— Его там нет, — сообщил он. — Они там о нём говорят, рассказывают друг другу, как здорово он напился на прошлой неделе.

Пока Бруно это говорил, в дверях появился какой-то мужчина. В одной руке он держал трубку, в другой кружку пива. Он направился прямиком туда, где стояли мы, очевидно чтобы поглядеть вдоль дороги в сторону кирпичного завода. Двое или трое его приятелей выглянули в раскрытое окно. Каждый из них тоже держал в руке по кружке, лица у них были красные, а глаза мутные.

— Ну что, не видать его? — спросил один.

— Что-то не пойму, — ответил вышедший, делая шаг вперёд. При этом мы оказались с ним лицом к лицу. Сильвия поспешно оттолкнула меня с его пути.

— Благодарю, дитя моё, — сказал я. — Совсем забыл, что он нас не видит. А что будет, если мы с ним столкнёмся?

— Не знаю, — задумчиво ответила Сильвия. — С нами-то ничего не случится, но вы, наверно, другое дело. — Она говорила своим обычным голосом, но мужчина нимало не обратил на неё внимания, хотя она стояла совсем рядом, да и смотрела прямо ему в лицо, когда отвечала на мой вопрос.

— Вон он, идёт сюда! — крикнул Бруно, указывая на дорогу.

— Идёт сюда! — словно эхо крикнул мужчина, вытянув руку точно поверх головы Бруно и указывая своей трубкой.

— Ну-ка, хором! — скомандовал один из краснорожих в окне, и дюжина голосов вразнобой затянула припев:

Кружку пива наливай,
Наливай
Через край!
Кружка пива не вредна,
Наливай и пей до дна!
Пей до дна!

Мужчина ринулся обратно в пивную — ему не терпелось присоединить и свою глотку к общему нестройному хору, поэтому когда «Вилли» приблизился, на дороге оставались только детишки да я.


[1] Вальтер Скотт, из Вступления к поэме «Песнь последнего менестреля». Пер. Вс. Рождественского.

Обсуждение

Exsodius 2009
При цитировании ссылка обязательна.
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Интересные статьи