Проверка слова
www.gramota.ru

ХОХМОДРОМ - лучший авторский юмор Сети
<<Джон & Лиз>> - Литературно - поэтический портал. Опубликуй свои произведения, стихи, рассказы. Каталог сайтов.
Здесь вам скажут правду. А истину ищите сами!
Поэтическая газета В<<ВзглядВ>>. Стихи. Проза. Литература.
За свободный POSIX'ивизм

Литературное общество Fabulae: Андрей Москотельников - АС - 2. Приступ первый
Раздел: Следующее произведение в разделеПоэзияПредыдущее произведение в разделе
Жанр: Следующее произведение по жанруЛирикаПредыдущее произведение по жанру
Автор: Следующее произведение автораАндрей МоскотельниковПредыдущее произведение автора
Баллы: 2
Внесено на сайт: 11.02.2007
АС - 2. Приступ первый
Льюис Кэррол
ОХОТА НА СНАРКА
Агония в восьми приступах


ПРИСТУП ПЕРВЫЙ. Высадка на берег

«Вот где водится Снарк[2]!» — объявил Благозвон[3],
К земле подгребая впритирку;
И каждого бережно высадил он,
Над волной поднимая за… шкирку![4]

«Вот где водится Снарк, — я опять повторю;
Повторение — вроде подспорья.
Вот где водится Снарк! Третий раз говорю;
Трижды сказано — верьте не споря».[5]

Был в команде гостиничный Бой-Башмаки,
Был пошивщик Беретов (и прочих уборов)[6];
Был и Брокер — выкрикивать в схватке очки,
И Барристер — на случай охотничьих споров[7],

Бильярдист — для игры на досуге в бильярд
(Он обчистил бы прочих до нитки,
Но Банкир, приглашённый на крупный оклад,
Под запором держал их пожитки);



Был и Бобр; он без дела шатался весь день
Или плёл кружева из шнурков;
Он всегда (утверждал Благозвон) и везде
От какого-то лиха берёг моряков.

Был и Некто. Уже от земли вдалеке
Он, представьте, хватился вещичек,
Забавляя других, что плывёт налегке:
Без одежды, без зонтика, ручек и спичек...

В сорок два сундука уложил он багаж[8],
Своё имя на каждом поставил,
Но, войдя, как признался, в охотничий раж,
Впопыхах их на суше оставил.

Не пропажа одежды смущала его:
Ведь обул он три пары сапожек,
Семь пальтишек напялил; но горше всего,
Что остался без имечка тоже.

Отзывался на «Эй!», отзывался на «Слышь!»
Отзывался на «Милый-ты-мой!»,
На «Пошёл!», «Ты-чего-там?», на «Как-его-бишь…»,
И тем паче на «Ну-ка-постой!»

Ну а кто побойчей, имена позвончей
Сочиняли при случае ловко;
И друзья его звали «Огарок ничей»,
А враги — то «Сырок», то «Кладовка»[9].

«Он умом недалёк, он скандально одет
(Благозвон и не делал секрета),
Но отважен, и лучшего качества нет
При охоте на Снарка, чем это».

Он глядел не мигая гиенам в глаза
И в лицо им смеялся нахально;
Он с медведем под ручку гулял два часа,
Поддержав его этим морально.

Он как Булочник зван был. Напрасный балласт!
Благозвон не дождался навару:
Был он выпечь на свадебку тортик горазд —
Ну не звать же и вправду влюбленную пару![10]

И последний. Балда. Ни одной никогда
В голове его не было мысли.
Только «Снарк» да «охота». Оттого-то его-то
Благозвон «забивалой» зачислил.


Но неделю спустя и Балда не скрывал
(Браконьером он в море назвался),
Что бобров лишь бивал. Предводитель кивал,
Но рукою за сердце хватался.

А потом пробубнил, покачав головой,
Что, мол, в море бобров не видать;
Только этот, речной, совершенно ручной;
Будет горько его потерять.

Бобр и сам был не очень-то этому рад;
Он пролил две слезы и сказал,
Не искупит, мол, даже охоты азарт
Этот жуткий сюрприз и скандал!

И потребовал он, чтобы впредь Браконьер
На другое рассчитывал судно;
Благозвон же — ни-ни: нехороший пример;
И с судами управиться трудно.

И одно-то вести — не грести в челноке.
Целых два-то? — ему несподручно.
И один у него колокольчик в руке;
Так что лучше им плыть неразлучно.

Остальные Бобра обступили кругом,
Принимая участие в споре:
«Ты кольчугу надень!» — «Ты оформи бегом
Страхование жизни в конторе!»

А Банкир тут как тут: «Мой животный собрат!
Получи вот (почти что задаром)
Две страховки: на случай, коль выпадет град,
И на случай беды от пожара».

...Весь тот горестный день и назавтра, и впредь,
Браконьера внезапно встречая,
Бобр всегда начинал учащённо сопеть,
Робкий взор, так сказать, отвращая.




[2] В статье «Нетленный венок» («The Incorruptible Crown»), опубликованной в журнале «Knight Letter» (№71, весна 2003 г., с. 15; журнал издаётся Североамериканским обществом Льюиса Кэрролла) современная исследовательница творчества Кэрролла Kate Lyon напоминает, что знаменитую последнюю строчку «Охоты на Снарка» Кэрролл придумал в июле 1874 года, после очередного посещения своего крёстника Чарли Уилкокса, прикованного к постели и умирающего от туберкулёза. Несколько месяцев спустя, 10 ноября, Чарли умер; ему было 22 года от роду. Как известно, Кэрролл впоследствии вспоминал, что строка, пришедшая ему тогда, «во время прогулки в одиночестве» (см. Предисловие к «Сильвии и Бруно») в голову «образчиком такого безнадёжно алогичного явления, как „следствие без причины“», была самой первой строкой, сочинённой им для новой поэмы. (Дело происходило в Гилфорде, городке, куда семья Доджсонов, после смерти архидьякона Чарльза Доджсона и по настоянию нового главы, нашего Чарльза Лютвиджа, переселилась из Крофта в октябре 1868 год; в том самом городке, где без малого тридцать лет спустя суждено было встретить смерть самому Льюису Кэрроллу...) По окончании же работы над поэмой та строка в готовом тексте оказалась завершающей. Мы, со своей стороны, назовём это первой инверсией.

Несколькими абзацами выше Kate Lyon припоминает то, что можно назвать второй инверсией, связанной со «Снарком». В первой главе Второй части «Сильвии и Бруно» Сильвия пишет на доске слово «EVIL» (‘зло’), а затем требует от Бруно прочесть его по буквам. Подумав, Бруно говорит, что он может лишь сказать, как это не читается: «LIVE» (‘жить’). Почему эта инверсия связана со «Снарком», Kate Lyon далее разъясняет так. Слово «Snark» есть написанное наоборот голландское слово «krans», означающее ‘венок’ или ‘венец’. Но слово krans существует или существовало и в английском языке, где означало отнюдь не простой венок. Krans – это так называемый погребальный венок, вывешиваемый в приходских английских церквях в память умерших в детстве или юности или даже в память незамужних пожилых женщин незапятнанной репутации; иногда он именуется в таком качестве «девственным венком» («virgin’s crown»). В исходном написании этот предмет встречается у Шекспира – как «virgin crants» Офелии (акт V, сцена 1). (Может быть, и русское слово «кранты» – одного корня?) Kate Lyon ссылается на специальное исследование Rosie Morris, опубликованное в марте 2003 года в журнале «Folklore» (т. 114, вып. 3. С. 355-387) и даже прилагает к своей статье позаимствованную из него старую открытку с изображением погребальных венков из одной церкви в Шропшире. Традиция вывешивания в церкви погребальных девственных венков живёт и в наши дни.

Необходимо заметить ещё вот что. Русскому читателю не известно, а английского читателя Dr. John Tufail, автор доклада «Лицевой Снарк» («The Illuminated Snark», представлен 2-й Международной кэрролловской конференции в университете города Ренна, Франция, октябрь 2003 г.) призывает помнить, что первоначально Кэрролл намеревался сделать «Охоту на Снарка» одной из стихотворных вставок романа «Сильвия и Бруно». В докладе Dr. John Tufail дополняет лингвистические наблюдения Kate Lyon собственными; он приводит параллели слову krans в языке африкаанс и связывает это слово даже не со Снарком, а именно с Буджумом. Делает он это на своём собственном пути интерпретации текста поэмы, что заставляет его воскресить перед читателем некоторые забытые страницы истории англиканского истеблишмента. (Слову krans он подбирает английское соответствие chasm ‘расхождение во взглядах’.) Как бы то ни было, а пара Snark — krans даёт нам третью инверсию, на этот раз всего лишь чисто словесную. Но дальше нас ждут и вполне смысловые инверсии.

Ибо Kate Lyon продолжает прямые лингвистические наблюдения, не замутнённые экскурсами в историю викторианской борьбы идей. В языке африкаанс, замечает она со ссылкой на The Oxford English Reference Dictionary (Oxford University Press, 1996), слово krans означает также скалу или утёс. В конце поэмы Булочник находит-таки своего Снарка, но затем исчезает, бросившись сломя голову «into a chasm (! — А. М.)», только chasm здесь присутствует уже в английском (основном) значении ‘ущелье, пропасть’. Происходит, иными словами, вот что. Krans остаётся утёсом, покуда Булочник, сбегая с него, не достигает той точки, в которой утёс переходит в ущелье. (Как можно определить, когда холм уже сделался долиной? — такой вопрос возникает ещё перед Алисой в Зазеркалье.) И в этой же точке безобидный, по уверениям Благозвона, Снарк превращается в зловещего Буджума, как то следует из оборванного на полуслове крика Булочника; сам же Булочник превращается в ничто. От себя добавим, что здесь перед нами четвёртая, пятая — и шестая инверсии (то, что исчезновение Булочника есть не простое превращение в ничто, а именно инверсия его сущности, разъясняется в собственном опыте интерпретации поэмы переводчиком; см. статью «Накануне вторжения вещей»).

В статье «Нетленный венок» автор дальше исследует ассоциации, связанные с венком, в творчестве Кэрролла. Среди них, в частности, «верный призовой венок» из стихотворения «Лица в пламени камина» и аналогичное понятие из другого «серьёзного» Кэрролловского стихотворения – «Запретный плод». John Tufail, Kate Lyon и ещё несколько исследователей объединились в группу «Наоборот» («Сontrariwise») – Ассоциацию нового кэрроловедения.


[3] Все охотники в оригинале имеют имена, начинающиеся на букву «B». Это касается и их предводителя, которого зовут Bellman. Но, если всем остальным охотникам прежние переводчики на русский язык без труда подбирали имена, также начинающиеся на букву «Б» (так, например, Бобр счастливо соответствует английскому Beaver), то имя Bellman всегда вызывало затруднения, отчего переводчикам приходилось либо выбирать этому персонажу первое попавшееся имя из словаря (как поступил Григорий Кружков, см. его интервью с Ниной Демуровой в книге последней «Льюис Кэрролл. Картинки и разговоры»), либо даже вообще отказываться от принципа давать охотникам имена только лишь на букву «Б». Наиболее удачным в этом отношении следует признать имятворчество Михаила Пухова, который назвал предводителя команды охотников Благозвоном. И вот почему.

Одно из самых распространённых приложений английского названия Bellman – это обозначение человека, который своим колокольчиком (не колоколом!) созывает прихожан в церковь на богослужение либо учеников в класс. В других ипостасях синонимами ему будут глашатай или даже вестник. Первоначально переводчик хотел остановиться на последнем термине, отказавшись в этом единственном случае от принципа начального «Б», поскольку не нашёл в русском языке слова на эту букву, которое хоть как-то соответствовало бы званию Bellman. «Вестник» не вмещает в себя всех значений настоящего Bellman’а, но хорош тем, что его корень позволяет при некотором напряжении фантазии выводить значение этого слова не только от занятия «приносить весть», но также и от глагола «вести кого-л. куда-то» (такое значение этого корня актуализировано, например, в слове «невеста», – вероятно, ‘нововводимая’, согласно «Историко-этимологическому словарю» П. Я. Черных). Нашему Bellman’у свойственны обе функции.

Однако в конце концов переводчику показалось целесообразным перенести в свой перевод имя «Благозвон». Оно объединяет два преимущества: по смысловой наполненности оно весьма соответствует понятию Bellman, и уже присутствует в сознании отечественного читателя, поскольку перевод Михаила Пухова известен лучше иных. Выразим же Михаилу Пухову признательность и поддержим нашего Благозвона.


[4] Итак, рассчитывая первоначально включить ещё совсем короткий вариант «Охоты» в роман «для детей» «Сильвия и Бруно», а потом, за невозможностью («Сильвия и Бруно» не поспевали), приурочивая выпуск несколько дополненной поэмы из печати к Рождеству 1875 года (но не хватило времени на гравирование иллюстраций) и выпустив-таки её окончательный текст к Пасхе 1876-го вместе с «Пасхальным приветствием» детям, автор предназначал своё сочинения всё же для детей. Даже предпосланное «Посвящение милому ребёнку» словно бы внушает читателю, будто дальнейшая история была рассказана маленькой девочке походя во время беззаботного времяпрепровождения на побережье. А это значит, что уже самая первая строфа собственно поэмы должна была задавать игровой тон. Кэрролл достигает этого гротескной клаузулой, призванной сразу же рассмешить слушательницу: высаживая команду на берег, Благозвон… переносит каждого за шкирку; игровую нелепицу вводит последнее, уже нежданное в самом конце размеренной строфы словечко.


[5] Нина Демурова и вслед за ней Михаил Пухов усматривают в этой строфе некое «тройное правило», считая его кэрролловским изобретением, что видно по специально отобранной ими цитате из Норберта Винера, забытого ныне корифея одной отложенной науки: «Вряд ли можно думать, что передача важного сообщения может быть поручена одному нейронному механизму. Как и вычислительная машина, мозг, вероятно, действует согласно одному из вариантов того знаменитого принципа, который изложил Льюис Кэрролл» (см., например, примеч. Нины Демуровой к англоязычному тексту «Охоты на Снарка» на с. 278 составленной ею известной антологии «Topsy-Turvy World (Мир вверх тормашками)» – М., «Прогресс», 1974, откуда эту цитату и заимствовал Михаил Пухов). На самом деле Норберт Винер говорит о, так сказать, правиле «тройного повтора», а вот известного нашим гуманитариям лишь понаслышке «тройного правила» знаменитый математик здесь не усматривает. И действительно, никакого «тройного правила» здесь нет. Если бы Кэрролл имел в намерении обыграть его, он бы так его и назвал, перенеся в текст прямо из элементарных руководств по математике, и тогда вторая строфа рождала бы в маленьких слушателях столь же бурный приступ весёлости, как и первая.

А ведь когда «тройное правило» — точнее, правило трёх (Rule of Three) — приходилось к месту, Кэрролл отнюдь не упускал возможности смешно припомнить его детям, как это произошло в эпизоде из первой части «Сильвии и Бруно», глава 12 «Музыкальный Садовник». Сильвия, Бруно и Профессор спешат выйти на дорогу, но Садовнику запрещено выпускать детей за калитку. Подойдя к калитке, Сильвия обращается к Профессору. «„Мы просили его, чтобы он выпустил нас из сада, — сказала Сильвия. — Но нам он калитки не откроет. Может быть, он откроет вам?“ Профессор очень почтительно и в изысканных выражениях изложил Садовнику просьбу. „Не возражаю, вы можете выйти, — ответил Садовник. — Но детям я не стану открывать. Думаете, я нарушу Правила? Да ни за шиллинг!“ Профессор осторожно протянул ему два шиллинга. „Тогда другое дело!“ — рявкнул Садовник и, швырнув свою лейку через клумбу, вытащил из кармана целую пригоршню ключей, среди которых были один огромный и несколько маленьких. „Послушайте, дорогой Профессор! — прошептала Сильвия. — А пусть он не открывает калитку для нас. Мы выйдем вместе с вами“. — „А и правда, милое дитя! — одобрительно отозвался Профессор, пряча свои монеты в карман. — Это сбережёт нам два шиллинга!“ И он взял детишек за руки, чтобы они втроём смогли выйти из сада, когда калитка откроется. Открыть калитку, однако, оказалось не так-то просто. Садовник перепробовал все свои маленькие ключи. В конце концов Профессор отважился высказать робкое предположение. „Почему бы вам не попытаться с большим ключом? Я не раз наблюдал, что дверь легче всего открывается своим собственным ключом“. Первая же попытка с большим ключом удалась; Садовник отпер калитку и протянул руку за деньгами. Профессор отрицательно помотал головой. „Вы всё сделали согласно Правилу, — сказал он, — отперев калитку для меня. А раз она отперта, мы и выйдем через неё согласно Правилу — Правилу Троих“. Садовник растерянно воззрился на него, а мы тем временем прошмыгнули мимо; но вскоре мы вновь услышали, как он задумчиво напевает, запирая за нами калитку:

„Он думал, это Горсть Ключей
И малых и больших.
Он присмотрелся — нет, Пример
На Правило Троих.
Сказал он: «Никогда задач
Я не решал таких!»”»

Садовник не зря связывает правило трёх с некоторым классом задач. Неизбежная (и главнейшая!) принадлежность курса элементарной математики, всё ещё носившего в кэрролловскую эпоху сугубо утилитарный уклон (т. е. предназначенного для начального и вместе завершающего образования «коммерческих классов» общества — торговцев и ремесленников) и допущенного в так называемые общественные школы (для детей высших классов, ранее изучавших почти исключительно классических писателей) и колледжи лишь к концу первой трети XIX века, да и то при полном отсутствии доказательной части арифметики, правило трёх представляет собой всего лишь способ решения пропорции. В данном месте «Сильвии и Бруно» суть комического эффекта от призвания Правила Трёх заключается в самой ситуации гротескного «взаимозачёта», как о том говорится ещё в самой первой книге по теории расчётов, содержащей изложение тройного правила (издана в 1514 году в Аугсбурге; цит. по: Вилейтнер Г. Хрестоматия по истории математики. Вып. I. Арифметика и алгебра. Гос. технико-теоретич. изд., М.-Л., 1932. С. 10. Пер. П. С. Юшкевича.): «Тройным правилом называется... золотое правило, с помощью которого совершаются все торговые расчёты всех ремесленников и купцов; оно называется [так] в гражданском обиходе... ибо содержит в себе три величины, при помощи которых можно вычислить всё» (здесь под словом «всё» понимается четвёртый член пропорции).


[6] Kate Lyon не исключает, что пошивщик Беретов (и прочих уборов) специализируется как раз на плетении описанных выше венков. Она также обращает внимание на соответствующую иллюстрацию Генри Холидея. На иллюстрации пошивщик Беретов изображён фрагментарно, в глубине под капитанским мостиком.


[7] Барристер – одно из действующих лиц сложного английского судопроизводства: это адвокат, имеющий право выступать перед присяжными, сидящими за особой стойкой (bar), но не имеющий права общаться с клиентом.


[8] Число 42 в кэрроловских сочинениях встречается чаще, чем это можно оправдать ссылкой на случайность. Существует японоязычный сайт http://homepage2.nifty.com/kobata/carroll42_001.htm, автор которого, госпожа Юрико Кобата, изложила свои наблюдения, связанные с этим числом. В частности, с «Охотой на Снарка» связь его и вовсе четырёхкратная. Помимо того, что Булочник уложил свой багаж именно в 42 сундука, он надел семь пальтишек и три пары сапожек, что даёт 7 • 6 = 42. Далее, поэма вышла из печати в 1876 году, где тоже 7 • 6 = 42. А начал её Кэрролл на два года раньше, в 1874 году, кода ему было 42 года. Правда, связь возраста Кэрролла с данным числом следует всё же признать случайностью. Ведь в поэме «Фантасмагория» рассказчик характеризует себя как «мужчину сорока двух лет» (песнь 1), хотя в момент выхода в свет сборника «„Фантасмагория“ и другие стихи» Кэрроллу было только тридцать семь. Поэма «Фантасмагория» автору вышеуказанного сайта неизвестна.

От себя добавим, что связь числа 42 с «Охотой на Снарка» даже пятикратная – см. прим. [12].

Число 42, говорит далее Юрико Кобата, встречается и в сказках об Алисе. 1) В XII главе «Алисы в Стране чудес» Король, чтобы найти предлог удалить Алису из зала суда, быстренько выдумывает «Правило 42. Всем, в ком больше мили росту, следует немедленно покинуть зал» (Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране чудес. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье. М., «Наука», 1978, с. 94. Пер. Н. Демуровой. Далее – Академическое издание). 2) Возраст Алисы, о котором она упоминает в разговоре с Шалтаем-Болтаем (с. 174), составляет семь лет и шесть месяцев (7 • 6 = 42, и это при том, что на с. 9 ук. изд. в примечании a Мартин Гарднер напоминает, что в тот момент, когда Льюис Кэрролл в 1862 году стал придумывать сказку для дочерей ректора Лиддела во время лодочной прогулки, Алисе Плэзнс уже исполнилось десять). 3) Чтобы собрать свалившегося со стены Шалтая-Болтая, Белый Король посылает рать, в которой 4207 человек. 4) В первой сказке об Алисе ровно 42 иллюстрации Джона Тенниела (не считая фронтисписа; во второй сказке иллюстраций чуть больше). 5) В VIII главе «Королевский крокет» три садовника красят розы. Три садовника – это три карты: двойка, пятёрка и семёрка. Это даёт нам (2 + 5 + 7) • 3 = 42. 6) Наконец, случай самой глубокой, но, возможно, окольным путём подтверждаемой запрятанности искомого числа в тексте. Внизу 164-й страницы Академического издания Белая Королева уверяет Алису, что её, Королевы, возраст «ровно сто один год, пять месяцев и один день!» Возраст, конечно, великоват, но не невозможен для человека. Но почему он именно таков? Если отсчитать такой срок назад от дня 4 ноября 1859 (именно в этот день Алиса попала в Зазеркалье), то окажется, что Белая Королева прожила 37044 дня. Или вдвое больше, если прибавить те же дни, но прошедшие по другую сторону зеркала. Всего будет 74088 дней. Чем же необыкновенно это число ? Оно получается возведением 42 в куб; и наш японец благодарит за оповещение об этом факте другого кэрролловеда, Эдварда Уэйклинга, редактора новейшего издания кэрролловских дневников. Сама же Юрико Кобата считает, что нашла этому подтверждение в тексте, в тех самых словах «one hundred and one, five months and a day». Если сложить в каждом слове порядковые номера букв английского алфавита, получаем: 34 + 74 + 19 + 34 + 42 + 89 + 19 + 1 + 30 = 342, словно бы указание на тройное перемножение сорока двух!

Но почему именно 42? Gerald Stanhill, автор опубликованной в журнале «The Carrollian» (вып. 12, осень 2003 г., с. 36-44) статьи «Преподобный Чарльз Лютвидж Доджсон и Льюис Кэрролл: Тайна под маской Загадки», обсуждает конфликт двойственности отношения писателя к религии и сексуальности – с одной стороны искреннего признания викторианских установлений, с другой – постоянно возникающего позыва их отбросить. В Каббале, отмечает Gerald Stanhill, число 42 приписывается имени Бога, объединившему в себе противоречащие стороны Божественного, столь волновавшие преподобного Доджсона. Правда, автор статьи не находит прямых свидетельств занятий Доджсона эзотерическими аспектами мистицизма. Но такие свидетельства легко получить даже без обращения к Кэрролловской библиотеке. Например, в предисловии ко второй части «Сильвии и Бруно» Кэрролл признаётся в своём интересе к «эзотерическому буддизму»; это же учение упоминает в главе XVI второй части названного романа граф Эйнсли во время беседы о будущем науки. А обретение таинственного знания от складыванием алфавитных номеров букв того или иного текста – известный каббалистический приём.

И ещё один любопытный факт, связанный с числом 42, который был замечен нашей дотошной японкой. Впервые Чарльз Доджсон печатно подписался псевдонимом «Lewis Carroll» под несколькими стихотворениями, опубликованными в журнале «The Train» за первую половину 1856 года (среди них были как ранние стихотворения, так и написанные незадолго до выхода номера в свет – как, например, «Путь из роз», датированное 10-м апреля 1856 года. Напомним, что две недели спустя Чарльз Доджсон знакомится с Лориной, Эдит и Алисой Лиддел – см. Академическое изд., с. 356, «Основные даты жизни и творчества Кэрролла»). Умер Кэрролл 14 января 1898 года; таким образом, свой псевдоним он носил ровным счётом 42 года.

[9] Мартин Гарднер указывает, что два прозвища Булочника, «Огарок» и «Сырок», отсылают к «Фантасмагории». В седьмой и восьмой строфах второй песни дух-домовой рассказывает о возможных проделках над хозяином дома, в который Домовый комитет духов подселяет какое-нибудь привидение или домового:

Но если он [хозяин] среди друзей —
Зависит от сноровки,
Как проявить себя ловчей.
Берём огарки от свечей
Иль маслице в кладовке,

Намажем пол — готов каток!
А дальше вам осталось
Кататься вдоль и поперёк,
Толкаясь и сбивая с ног,
Чтоб каждому досталось.

А в тринадцатой строфе третьей главы жалоба того же духа на предоставленный «хозяином» ужин:

Горох гарнира, что кремень.
Сырки не отогреты.


[10]«Охота на Снарка», признанный шедевр, всё же детище своего времени. Мир поэмы богат незначительными, повседневными, но предстающими с комической стороны при нарочитом упоминании деталями викторианского быта, которые зачастую не было ни возможности (из-за отсутствия в русском языке соответствующих слов, как сказал бы Майн Герр), ни необходимости (поскольку многие из них давно утратили либо значимость либо даже память по себе) скрупулёзно воспроизводить в переводе. В данной строфе читатель встречает в таком двойственном, фантастическом и в то же время вполне реальном, контексте одну из вещей, без которых викторианство, наверно, непредставимо – свадебный торт. Не кто иной как сама королева Виктория задала моду на самую распространённую ныне форму свадебного торта: высокую, многоярусную, белую. В случае официального свадебного приёма ярусы украшались переплетающимися шнурами из крема, а вершина – свежими розами. Если приём был «для своих», подавался простой белый торт с кремом из сливочного масла, украшенный вкруговую шариками из сахарной глазури. Переводчик вынужденно выпустил, что от признания Булочника Благозвон рассвирепел, однако и всем нашим охотникам было с чего горевать, когда они узнали, что Булочник – специалист лишь по свадебным тортам. Правда заключается в том, что одна только брачующаяся пара имела бы повод радоваться свадебному торту, ведь эти кондитерские изделия приобрели печальную известность своей безвкусностью: их коржи были не вкуснее картона!

Далее читатель встретится с ещё одной примечательной деталью английской жизни кэрроловских времён – купальными кабинами, без которых не обошлась также и «Алиса в Стране чудес».

Питаясь этак каждый день,
Я точно стану тенью тень —
На ус мотайте это.

Сырки читатель встречает и дальше по тексту «Фантасмагории», когда речь возвращается к ужину, совместно съеденному духом и хозяином дома. А вот прозвище «Кладовка» (которое в настоящем переводе также отсылает к вышеприведённой строфе «Фантасмагории») в данном месте «Снарка» переводчику пришлось добавить уже от себя. При этом переводчик отдаёт себе отчёт, что это последнее прозвище, несмотря на то (а по правде говоря, вопреки тому), что логически более подходит Булочнику, выпадает из ряда прозвищ, которыми наделила Булочника парадоксальная фантазия автора.

В свою очередь, John Tufail усматривает здесь иную отсылку, по его мнению намеренную и прозрачную – к книге елизаветинского памфлетиста Томаса Нэша «Ужасы ночи» (1594). Автор «Лицевого Снарка» приводит следующую цитату из этого памфлета: «Сообщить ли вам редкостный секрет того, как эти знаменитые фокусники и ловкачи постепенно возносятся до толкования сокрытого? Перво-наперво они являются людьми, которым в юности досталось немного от крох грамматического обучения – по крайней мере я допускаю, что они хирурги или подмастерья аптекаря; те, говорю вам, кто, промотавшись до лохмотьев и шумно пропивая с проститутками и подобными себе оставшийся у них годовой доход, равный кружке эля в полпенни, пораскинули мозгами, чтобы измыслить нетрудную, но доходную профессию, и навели новый глянец на старое ремесло. Сказано – сделано, и теперь они выискивают какую-нибудь навозную кучу на несколько грязных стойл и, размягчая сырки и свечные огарки, вытворяют парочку мазей и парочку сиропов, после чего открывают дело далеко на севере или в каком-нибудь столь же диком и невежественном краю...» По мнению John Tufail’а, такая ссылка на Томаса Нэша является важным компонентом всего здания поэмы, поскольку «тема этого памфлета, шарлатаны и лжепророки, является центральной темой кэрролловской саги» (см. дальнейшие примечания).

Обсуждение

Exsodius 2009
При цитировании ссылка обязательна.
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Интересные статьи